Миф о великом подвиге. Кто спас мир для Франции: Орлеанская дева?

Из-за вечных склок правителей, алчности баронов и равнодушия горожан Франция попала в XIV веке в тяжелую ситуацию. Страну грабили злые англичане, феодалы мучили крестьян, английский король потирал руки, получив власть над самыми лакомыми кусками Франции. Но явилась Орлеанская дева, французы опомнились, пошли стеной на супостатов. Врагов прогнали, наступил мир и королевство стало богатеть не по дням. А по часам. Так кто спас короля и Францию? Вопрос не такой простой, как написано в школьных учебниках. Разрушаем миф «Франция на грани исчезновения, спасенная Жанной».

Буржский беглец против короны

В мае 1420 года в соборе французского города Труа королева Изабелла Баварская подписала документ, который юридически уничтожал независимость Франции. По условиям этого соглашения законный девятнадцатилетний наследник престола, дофин Карл, объявлялся незаконнорожденным и лишался всех прав на власть.

Французская корона официально передавалась английскому королю Генриху V и его будущим потомкам. Когда в 1422 году с разницей в два месяца скончались и грозный завоеватель Генрих V, и безумный французский король Карл VI, английские оккупанты провозгласили правителем двух государств годовалого младенца Генриха VI. Париж, Нормандия и большинство крупных экономических центров севера оказались под полным контролем английских гарнизонов и их союзников.

В популярной культуре момент традиционно описывают как точку полного краха, когда французское государство лежало в руинах, не имея сил для сопротивления, и ждало лишь божественного вмешательства. Однако реальные архивные документы и налоговые ведомости того времени показывают, что представления о неминуемой гибели Франции являются сильным преувеличением.

Договор в Труа изначально содержал в себе семена собственного поражения, так как огромная часть французского общества и региональных элит наотрез отказалась признавать власть заморского короля.

Отрезанный от столицы дофин Карл VII вовсе отступил на юг от реки Луары и закрепился в городе Бурже, за что недоброжелатели презрительно именовали его Буржским королем. Под прямым управлением Карла оставалось более половины территории всей Франции. Южные и центральные земли — Лангедок, Пуату, Лионне, Дофине — не пострадали от масштабных грабежей, сохранили богатое сельское хозяйство, торговые пути и преданность законной династии Валуа.

Дофин располагал войском, поддержкой влиятельных феодалов и стабильным притоком денежных средств со свободных территорий. Казна в Бурже регулярно получала субсидии от местных провинциальных собраний, которые прекрасно понимали, что приход англичан обернется для них потерей привилегий и разорением. Таким образом, к 1422 году Франция не исчезла, а раскололась на два самостоятельных, крупных и вполне жизнеспособных государственных образования, причем южная часть по своему экономическому и демографическому потенциалу заметно превосходила оккупированный и истощенный многолетней войной север.

Французский исследователь Эдуард Перруа подчеркивал, что положение Карла VII в начале его правления было сложным из-за психологических факторов и внутренней разобщенности элиты, но никак не из-за отсутствия материальной базы. На юге исправно работали суды, чеканилась монета, созывались сословия и функционировал полноценный государственный аппарат.

Буржский беглец управлял сильным регионом, который обладал колоссальной внутренней энергией, необходимой для затяжного противостояния. Англичане столкнулись не с умирающим врагом, а с огромной оборонной системой, которая просто ждала удобного момента и реорганизации управления для перехода в решительное контрнаступление.

Глиняные ноги англо-бургундского союза

Главной опорой английского господства на французской земле стал тесный союз Лондона с могущественным герцогом Бургундским Филиппом Добрым. Именно бургундские войска помогли захватчикам занять Париж и удерживать ключевые крепости в центре страны. Но этот союз с самого начала держался исключительно на жажде личной мести. В 1419 года сторонники дофина во время мирных переговоров на мосту в Монтеро закололи отца Филиппа — герцога Жана Бесстрашного. Разгневанный сын бросил все свои силы на поддержку англичан, чтобы наказать убийц.

Однако со временем жажда мести уступила место трезвому политическому расчету. Бургундское герцогство в пятнадцатом веке фактически являлось самостоятельным сильным государством, чьи интересы простирались от Фландрии до Альп. Герцогу Филиппу было совершенно невыгодно чрезмерное усиление английской короны на континенте, ведь сильный английский король в Париже быстро лишил бы Бургундию ее независимости. Хронист Жан де Ваврен в своих записях отмечал, что взаимное недоверие между союзниками росло с каждым годом, и английские военачальники постоянно жаловались на ненадежность, скрытность и своенравие бургундских отрядов, которые часто уклонялись от крупных сражений.

В то же время у самой Англии не было объективной возможности долго удерживать под контролем столь обширные и враждебные территории. Население Франции в несколько раз превышало население Англии. Чтобы контролировать Нормандию, Мен, Анжу и Иль-де-Франс, требовались десятки тысяч профессиональных солдат, которых у Лондона просто не существовало. Британские гарнизоны в захваченных французских городах и замках были малочисленными и часто состояли всего из тридцати или пятидесяти воинов.

Английский регент во Франции, герцог Бедфорд, разрывался между необходимостью посылать людей на охрану дорог, сбор налогов и осаду новых крепостей на юге. Хроники свидетельствуют, что английская казна стремительно пустела, а расходы на содержание наемных отрядов росли быстрее, чем доходы от разграбленных французских провинций. Парламент в Лондоне неохотно утверждал новые налоги на продолжение заморской кампании, справедливо полагая, что война затягивается и приносит одни убытки.

Оккупационная власть держалась исключительно на страхе перед былыми победами англичан и на временном расколе среди французских феодалов. Местные жители питали лютую ненависть к пришельцам, которые облагали их непосильными поборами и безжалостно сжигали непокорные деревни. Как только Карл VII начал проявлять дипломатическую гибкость, отправляя тайных послов к Филиппу Бургундскому с предложениями мира, прощения и территориальных уступок, англо-бургундский блок затрещал по швам. Захватчики оказались в стратегической ловушке: они застряли на огромных пространствах чужой земли, окруженные глухим сопротивлением народа, без надежных союзников и без долгосрочных финансовых источников для ведения бесконечной войны.

Чудеса в контексте событий

Появление молодой крестьянской девушки Жанны д’Арк при дворе Карла VII в марте 1429 года и последующее снятие осады с Орлеана в мае того же года переломили весь ход Столетней войны. Но природа этого перелома носила глубокий психологический и духовный характер, а не сугубо военный. За долгие годы поражений, начиная от битвы при Азенкуре, французское общество впало в глубокую апатию. Воины потеряли веру в свои силы, а дворяне искренне считали, что Бог покарал Францию за грехи и отвернулся от династии Валуа.

Жанна вернула французам веру в законность их дела и в святость королевской власти Карла VII. И это было самое главное. Ее пламенные речи, искреннее благочестие и уверенность в победе вывели армию из оцепенения. Историк Филипп Контамин, анализируя аспекты военного дела средневековой Европы, указывал, что Жанна д’Арк сработала как мощнейший катализатор народного духа, превратив династический спор двух аристократических домов в полноценную освободительную войну всего французского народа.

Но при всем уважении к героизму Орлеанской девы, ее личные военные успехи ограничились коротким периодом 1429 и 1430 годов. Жанна не была профессиональным стратегом, не разбиралась в логистике, не знала принципов фортификации. Жанна вела людей в бой напролом, полагаясь на личную отвагу и воодушевление солдат. Примитивная тактика принесла успех под Орлеаном и во время похода на Реймс для коронации Карла VII, но потом начались неудачи. Провал при попытке штурма хорошо укрепленного Парижа осенью 1429 года, там французы потерпели неудачу, а сама Жанна получила ранение.

В мае 1430 года, согласно официальной версии событий, Жанна попала к бургундцам в плен под Компьеном, а в мае 1431 года была казнена в Руане. После ее гибели война продолжалась еще целых двадцать два года. Этот долгий временной промежуток наглядно доказывает, что само по себе присутствие или отсутствие Жанны на поле боя не могло автоматически решить исход векового противостояния. Вдохновение, которое она подарила нации, требовалось перелить в жесткие государственные формы, подкрепить золотом, законами и передовыми технологиями, иначе эмоциональный порыв народа угас бы так же быстро, как и возник.

Карл VII прекрасно это понимал. Пока слава Жанны гремела на полях сражений, королевские чиновники в Бурже и Пуатье кропотливо анализировали причины прошлых военных неудач. Они осознавали, что на одном патриотическом энтузиазме и крестьянских вилах невозможно одолеть дисциплинированную английскую армию. Требовалось полностью разрушить старую средневековую систему ведения войны и построить на ее месте абсолютно новый государственный аппарат. Жанна вытащила страну из трясины апатии и дала королю драгоценное время для проведения преобразований.

Реформы короля Франции Карла VII

В 1435 году Карл VII добился важнейшего дипломатического триумфа, заключив Аррасский мирный договор с Филиппом Бургундским. Бургундский герцог официально признал Карла законным правителем Франции, а взамен получил независимость своих владений и новые земли. Англичане остались в полной изоляции, потеряв поддержку местного населения на севере. В 1436 году французские войска практически без боя заняли Париж. Вернув столицу, король немедленно приступил к коренному переустройству всей государственной системы, начав с финансов и армии.

До середины пятнадцатого века французское войско представляло собой классическое феодальное ополчение. Король созывал знатных рыцарей, которые съезжались со своими слугами и отрядами. Эти люди были храбры, но абсолютно неуправляемы, не знали дисциплины, не умели действовать единым строем и расходились по домам, как только заканчивался короткий срок их обязательной службы. Чтобы покончить с этим хаосом, Карл VII в 1445 году издал знаменитый королевский ордонанс, который полностью запретил частным лицам набирать военные отряды. Отныне право вести войну принадлежало исключительно государству.

На государственные средства были созданы ордонансовые роты — первая в истории средневековой Европы регулярная, постоянная армия. В мирное время эти роты не распускались, а размещались в тыловых городах на постой. Каждая рота имела четкую структуру, состояла из профессиональных всадников, лучников и пехотинцев, которые ежедневно тренировались, носили одинаковое снаряжение и подчинялись назначенным королем капитанам. Для пополнения пехоты в 1448 году король создал институт свободных стрелков: каждая церковная община Франции обязана была выставить, снарядить и обучить одного лучника из числа местных жителей, который по первому зову властей являлся на сборы.

Для содержания такой огромной военной машины требовались колоссальные и, главное, постоянные деньги. Раньше королю приходилось на заседаниях Генеральных штатов подолгу выпрашивать у сословий разовые налоги на войну. Карл VII решительно сломал эту традицию, введя постоянный прямой налог — талью, который собирался ежегодно со всех сословий, кроме дворянства и духовенства. Были также упорядочены косвенные сборы с продажи товаров и соли. Франция получила стабильный, предсказуемый и огромный финансовый поток, который позволял без задержек выплачивать жалованье солдатам и закупать лучшее вооружение.

Одновременно французы совершили колоссальный технологический переворот, сделав главную ставку на огнестрельное оружие. Два талантливых брата из купеческого сословия, Жан и Гаспар Бюро, были назначены руководителями королевской артиллерии. Жан Бюро, обладавший выдающимся математическим складом ума, полностью реорганизовал литейное дело. Братья первыми в Европе отказались от громоздких и ненадежных каменных ядер, заменив их литыми чугунными бомбами. Они уменьшили вес пушек, поставили их на прочные колесные лафеты, что сделало артиллерию маневренной на поле боя. Братья Бюро создали целые подразделения военных инженеров и землекопов, способных за считанные часы возводить земляные укрепления. Новая французская артиллерия превзошла все мировые аналоги того времени, превратившись в грозную силу, перед которой не могла устоять ни одна английская крепость.

Грохот пушек при Кастийоне

Результаты титанической работы французских реформаторов наглядно проявились в ходе молниеносной кампании по освобождению Нормандии в 1450 году, где английские войска были наголову разбиты. Последний акт великой драмы Столетней войны развернулся летом 1453 года в южной провинции Аквитания, которую англичане удерживали на протяжении трех столетий. Чтобы вернуть контроль над регионом, Лондон направил во Францию своего лучшего и самого опытного полководца — престарелого графа Джона Тальбота, которого современники за ярость и отвагу именовали Английским бичом.

В июле 1453 года французская армия под командованием Жана Бюро осадила небольшой город Кастийон на берегу реки Дордонь. Зная, что Тальбот спешит на помощь осажденным, Бюро принял решение не атаковать город, а занять выгодную оборонительную позицию. За несколько дней французские инженеры и солдаты возвели на поле просторный укрепленный лагерь. Они выкопали глубокий ров, насыпали высокий земляной вал и укрепили его плетеными щитами и деревянными кольями. Вдоль всего этого вала Жан Бюро хладнокровно разместил свою главную гордость — триста артиллерийских орудий различных калибров, от тяжелых бомбард до легких ручных кулеврин, заранее пристреляв каждый метр подступающей равнины.

Утром 17 июля 1453 года граф Тальбот подошел к французскому лагерю. Получив ложное донесение от лазутчиков о том, что французы якобы начали отступление и в лагере царит паника, английский главнокомандующий решил ковать железо пока горячо. Он отказался ждать подхода своей пехоты и артиллерии и приказал конным и пешим отрядам с ходу атаковать французские укрепления. Английские воины с криками бросились вперед, рассчитывая на рукопашную схватку, где их традиционная доблесть не раз приносила победу.

Когда плотные ряды английских войск приблизились к земляному валу на расстояние прямого выстрела, Жан Бюро отдал приказ открыть огонь. Триста пушек рявкнули одновременно, окутав все поле боя густым удушливым пороховым дымом. Тяжелые чугунные ядра и свирепая картечь насквозь прошивали наступающие колонны англичан, оставляя в их рядах широкие просеки из тел людей и лошадей. Плотный артиллерийский огонь велся непрерывно, французские пушкари работали быстро и слаженно, благодаря постоянным тренировкам. Англичане проявили невероятное мужество, они раз за разом упрямо шли на штурм вала, гибли тысячами под ураганным обстрелом, но так и не смогли даже приблизиться к французским позициям.

В разгар этого кровавого хаоса Жан Бюро двинул в обход лагеря скрытый до этого отряд тяжелой бретонской кавалерии. Хлесткий фланговый удар свежей конницы окончательно сломал сопротивление измотанных и обескровленных англичан. Началось повальное бегство. Граф Джон Тальбот был ранен пушечным ядром, которое убило под ним лошадь, а затем придавленного полководца добил французский пехотинец. Английская армия в Аквитании перестала существовать. Битва при Кастийоне стала триумфальным завершением Столетней войны. Франция окончательно победила в этом вековом противостоянии. Но эта великая победа была достигнута без всяких мистических чудес, она ковалась умом реформаторов, золотом налогоплательщиков, четкой дисциплиной регулярных ордонансовых рот и сокрушительной мощью пушек братьев Бюро.